3. КАБИНЕТЫ И «КОЗЫРНЫЕ НОМЕРА»
КАК АТРИБУТИКА ВЛАСТИ ДЛЯ
ЕЕ СОИСКАТЕЛЕЙ

Дабы скрыть истинную сущность того, что происходило в то время в кабинетах и коридорах столичной власти, организаторы и исполнители переворота на Крещатике попытались представить все таким образом, будто бы в здании Киевсовета не могут поделить кабинеты, вот и ведут какие-то странные кабинетные бои… Эта версия была подброшена некоторым изданиям, и услужливые перья тотчас же начали на страницах своих газет внушать ее киевлянам, всей Украине. Все обставлялось таким образом, словно не было глобального конфликта между Печерском, имею в виду Президента и его окружение, и мной. Здесь, на мой взгляд, преследовались две цели. Первая: дискредитировать меня как руководителя города, который, дескать, завяз в мелких кабинетных разборках, и вторая – отвлечь внимание киевлян от того факта, что в столице при попустительстве, более того, при одобрении высших должностных лиц государства взят курс на уничтожение местного самоуправления, на подавление демократических основ жизни, а по сути, на захват власти теми, кто ее не имел. То есть, теми, кто не имел мандата от киевлян. Они выбрали в качестве послушного исполнителя именно А. Омельченко.

Любопытно то, что в некоторых своих публичных высказываниях, интервью Омельченко клятвенно заверял всех, что он ждет моего возвращения из больницы, что будут созданы все необходимые условия для моей работы на посту председателя Киевсовета. Так, в интервью журналистке Л. Иль­ченко на вопрос о том, как он, Омельченко, планирует строить отношения со мной, он ответил: «Я ему всегда желал и желаю добра, поэтому встречу его по всем требованиям чести и достоинства. Его кабинет находится в прекрасном состоянии, сохранен секретариат, коллектив обслуги (прав­да, какую обслугу он имел ввиду – это известно только ему одному, ибо никакой обслуги у меня не было. – Л. К.). Для плохих отношений с Леонидом Григорьевичем у меня нет абсолютно никаких оснований» (газета «Регион», № 26, 16 июля 1996 г.).

Что и говорить, венец фарисейства и лицемерия. Это он, Омельченко, еще задолго до этого, 1 июня 1996 года, когда я лежал после тяжелой операции в реанимации, принимал в своем кабинете десант из «Киевских ведомостей» во главе с руководителями газеты и навешивал на меня различные ярлыки.

Для расправы со мной Кучма и его окружение, в которое сразу же вписался и господин Омельченко, на том этапе избрали три главных «направления удара». Первое – вторжения в кабинеты, отключение телефонов, срывание номеров с машины, короче говоря, – примитивные действия с хулиганским оттенком, которые в нормальном государстве расценивались бы как криминал чистейшей воды. Второе: подключение силовых структур – органов МВД, прокуратуры, налоговой полиции (она тогда именно так и называлась), КРУ и т. д. для дискредитации Косаковского, запугивания тех, кто был рядом со мной. И третье – заманивание должностями и другими материальными приманками части депутатского корпуса Киевсовета с тем, чтобы инициировать, вопреки Конституции и другим законам, отстранение от должности председателя Киевсовета, срыв созываемых им сессий. Обозначилось и четвертое направление. Речь шла о серьезном подключении к свержению Косаковского верноподданных средств массовой информации, и это направление было также сполна задействовано.

Расчет был на то, что человек – не железо, его при желании можно сломить морально и физически, растоптать, уничтожить как личность, как политика.

Летом 1996 года мне и моим товарищам выпало столько испытаний, что другие бы на нашем месте, пожалуй, и не выдержали б такого мощного и наглого прессинга.

Возвращаясь к событиям лета 1996 года, хотел бы отметить, что кабинет мэра города был своеобразной разменной картой в политической игре. Люди с Банковой были очень заинтересованы в создании определенной возни в виде «кабинетных боев», чтобы я не имел возможности спокойно работать. А их верный и послушный таран, между прочим, и сам имел виды на этот престижный кабинет как атрибут, символ реальной власти. Омельченко, видимо, мечтал восседать в этом кабинете, чтобы стать на одну ступень с такими известными председателями столичного исполкома как В. А. Гусев, В. А. Згурский, Н. В. Лаврухин. Они были в свое время, до меня, хозяевами этого кабинета. И тщеславие не давало ему покоя!.. (Кстати говоря, Омельченко так и не осмелился до выборов в 1998 году занять этот кабинет, несмотря на то, что он был насильно захвачен. Слишком много внимания прессы и общественности было приковано к этому…). Как не давало затем ему покоя то, что пресса не спешила называть его «мэром», ибо умные люди понимали, что мэр – это избранный населением руководитель города, но отнюдь не назначенец по воле господина Президента. Хотя окружение Омельченко и угодливые журналисты и начали его подобострастно величать мэром, он, естественно, таковым не был, да и не мог им быть, ибо мэра избирают, а не назначают.

Историки, хорошо владеющие данным вопросом, четко высказались на страницах прессы, в частности, на страницах газет «Хрещатик» и «Київський вісник». Из их комментариев стало ясно, что Омельченко – не мэр, а префект, т. е. человек, назначенный на пост главы администрации. Но его это явно не устраивало, он представлял себя уже мэром. Поэтому предметом его вожделений и стал «мэрский кабинет» как символ власти, символ должности. Вот где, как говорится, и зарыта собака… Кстати, на одной из пресс-конференций в тот период я открыто заявил, что если нынче вся проблема в кабинете, то я готов его даже уступить, готов, если на то пошло, переехать в другой кабинет, лишь бы это помогло городской администрации справиться со столичными проблемами, а не отвлекаться на захват помещения председателя Киевсовета, проверку моих личных вещей, архивных документов и т. д.

В те дни я даже шутил по поводу того, а не пора ли мне отдать свой костюм или хотя бы пиджак для того, чтобы человек поистине почувствовал себя мэром и чтобы ему, наконец, стало спокойно… Ведь порой доходило до смешного. Когда у меня по его же требованию сняли охрану, он забрал к себе и моего охранника, хотя имел уже своих. Как хотелось чувствовать себя настоящим мэром еще до избрания!

Тогда, летом 1996 года, исполнительная власть начала пытаться через распоряжение и. о. главы горадминистрации (вдумайтесь, у избранного мэра города пытается забрать кабинет в здании, которое является коммунальной, а не государственной собственностью, назначенный чинуша, к тому же врио) выселить меня и моих коллег со 2-го этажа наверх, на 9-й этаж. Распоряжение Омельченко вышло 20 июля 1996 года. Но даже некоторые мои оппоненты не соглашались тогда с таким решением. Так, депутат Киевсовета, председатель постоянной комиссии Киевсовета по вопросам собственности, один из лидеров руховской фракции в столичном совете Г. Веремейчик 1 августа направил Омельченко письмо, в котором говорилось (цитирую на языке оригинала):

«Згідно з Конституцією України повноваження управління комунальною власністю міста належить Київській міській Раді.

Адміністративний будинок № 36 по вул. Хрещатик не є виняток.

У зв’язку з зазначеним, просимо повідомити, чому не погоджувалось з постійною комісією Київради з питань власності питання використання службових приміщень для потреб Київради на другому та дев’ятому поверхах вказаного адмінбудинку згідно з розпорядженням Київської держ­адміністрації від 20.07.96 № 1150.

Просимо також повідомити, з яких джерел та за чиїм погодженням проводиться фінансування ремонтних робіт, передбачених згаданим розпорядженням».

В тот же день, 1 августа 1996 года, депутат Киевсовета, он же – заместитель председателя постоянной комиссии –мандатной, по вопросам депутатской деятельности и этики, законности и борьбы с преступностью Александр Лалак направил Генеральному прокурору Украины, прокурору города Киева и начальнику Главного управления МВД Украины в г. Киеве письмо, в котором говорилось:

«Як стало відомо, у Київській міськдержадміністрації таємно готується протиправна акція по незаконному захопленню найближчими днями службового кабінету голови Київради. Не маючи на те законних повноважень, всупереч ст. 143 Конституції України, керівництво міськдержадмініст­рації самоуправно, перевищуючи надані йому повноваження, здійснює управління комунальною власністю міста.

Враховуючи незаконність намагань виселення голови Ради із його службового приміщення, а також те, що такі дії мають всі ознаки кримінального злочину, прошу вжити невідкладних заходів щодо попередження та недопущення злочинних дій.

Одночасно звертаю увагу на персональну відповідаль­ність за наслідки протиправних дій проти найвищої посадової особи міста».

Увы, и Генпрокурор, и прокурор столицы, и начальник столичного милицейского управления оказались глухи и немы, никто из них и не собирался реагировать на это тревожное обращение депутата А. Лалака. Как, кстати, ни Л. Кучма, ни Г. Ворсинов не среагировали на срочное, краткое – всего в семь строчек письмо А. Лалака, датированное 29 июля 1996 года, которое было адресовано А. Омельченко, а копии разосланы Президенту, премьеру и Генпрокурору – о том, что в тот день, 29 июля, в административном здании на Крещатике, 36 с 9.30 до 11.30 часов были отключены электроэнергия и все виды телефонной связи в кабинете председателя Киевсовета. А депутат задал, между прочим, резонные вопросы столичному градоначальнику: проводилось ли служебное расследование по этому поводу, установлены ли виновные, кто именно участвовал в этой преступной акции и какую меру ответственности они понесли.

Но Омельченко – как воды в рот набрал… А иже с ним –и главные государственные мужи, которые, казалось бы, должны были немедленно пресечь такие поползновения. Становилось ясно, что все это было спланировано, этот произвол осуществлялся под прикрытием прокуратуры, безучастном созерцании милиции и, конечно же, с благословения властелинов на Банковой…

В конце июля 1996 года пресс-служба секретариата Киевсовета распространила через средства массовой информации сообщение «До подій у Київраді. ГОТУЄТЬСЯ ПІДСТУПНА АКЦІЯ»:

Як стало відомо з поінформованих джерел, у приміщенні будинку Київської міськради на Хрещатику, 36, посиленими темпами іде підготовка до зухвалої акції – виселення з робочого кабінету законно обраного два роки тому киянами мера столиці Леоніда Косаківського, який здійснює свої повноваження у відповідності з новою Конституцією України.

Режисери цього підступного дійства, де головну скрипку грає виконуючий обов’язки голови міської держадміністрації, вже навіть визначили крайній термін виселення – п’ятницю, 2-го серпня.

Своєрідною артпідготовкою до виконання цього грубого задуму після спроб вимкнути на 2 години світло на 2-му поверсі та повідключати телефони став нічим не виправданий ремонт тієї частини поверху, де розміщено кабінет голови Київради. Ця частина приміщень і коридору була в добротному стані і не мала потреби в ремонті, який вимагає немалих коштів. Просто високопоставлені чиновники з держадміністрації у такий спосіб вирішили фактично заблокувати роботу голови міської Ради, а у вихідні, розраховуючи на його відсутність, силоміць почати ремонт у його кабінеті і практично змусити його назавжди залишити це службове приміщення. Проробляються також можливі варіанти із заміною замків до цього кабінету, аби не допустити сюди його законного господаря.

До речі, тут, на 2-му поверсі, в усі часи працювали керівники міської Ради та виконкому, зокрема, більш ніж по 10 років саме звідси здійснювали управління нашим містом такі відомі мери, як Володимир Гусєв і Валентин Згурський.

Стає очевидним, що столичні чиновники всупереч недавно прийнятій Конституції України прагнуть будь-що потіснити органи місцевого самоврядування, перехопити владу, яку голові Київради делегувало понад півмільйона киян. Судячи з усього, до таких дій запопадливих адміністраторів на Хрещатику, 36, підштовхують деякі невидимі поки що диригенти з найвищих владних структур. А між тим, все, що діється навколо службового кабінету мера столиці Леоніда Косаків­ського, не вписується ні в які юридичні норми. Адже будинок на Хрещатику, 36, належить Київраді як власнику майна, а міська адміністрація через державне комунальне підприємст­во «Госпкомобслуговування» лише є орендатором цих приміщень. Уявіть собі: ви прийняли квартирантів, а через певний час вони виселяють господаря з його власної хати.

Чергова адміністративна метушня на Хрещатику, 36, не додасть авторитету її натхненникам, організаторам та й виконавцям, а лише покаже усю їх ницість перед людьми у країні, яка має жити за новою Конституцією».

Однако, и на это сообщение, как, кстати, и на серьезные депутатские сигналы, не последовало никакой реакции. Банковой этого только и надо было. Там склонялись к тому, чтобы действовать методом «выжженной земли», на другое у них не было должного интеллекта.

А тем временем подготовка к так называемому «поли­тическому ремонту» шла полным ходом. Уже появились «строительные бригады» в коридоре, которые начали мазать стены. Причем, что любопытно, они одно и то же изо дня в день делали в одних и тех же местах, ожидая команд «на штурм кабинетов». Причем, это происходило именно в то время, когда Президент своим очередным высочайшим указом запретил любые ремонты в помещениях органов власти. Даже и в этом случае был применен печально известный «двойной стандарт»: это касается всех, но не касается конкретно Омельченко…

Как мы предполагали и предупреждали все ветви государственной власти в Украине, и о чем я уже рассказал в предыдущих главах этой части книги, вторжение в наши кабинеты все-таки произошло, причем это случилось на фоне абсолютного невмешательства Президента и его окружения…

Более того, через четыре дня после захвата одного из моих помещений, а именно 9 августа 1996 года, неожиданно для всех, в том числе для самого Омельченко, глава государства выдал ему своего рода поощрительный приз –назначил вместо планируемого кандидата именно его главой городской государственной администрации. Поощрил за усердие в «захватнических» действиях и тем самым сказал: действуй так и впредь.

Любопытные события на втором этаже Киевсовета начались накануне 9 августа 1996 года. Как многим уже известно, 9 августа – день рождения Президента Леонида Кучмы и день рождения его выдвиженца Александра Омельченко. Так вот, прихожу я утром 9 августа на работу, а тут уже возле моего кабинета вырос деревянный щит-перегородка. Так обычно строители делают, когда закрывают помещение на ремонт. В данном случае получалось, будто на ремонт закрывают весь коридор второго этажа. В конце коридора, окно которого выходит на ЦУМ, – кабинет Омельченко. Я спросил у наших работников, почему закрыли перегородкой большую часть коридора. Мне сказали, что вроде бы начинается ремонт. Но вскоре выяснилось, что дело не в ремонте, а в… именинах Омельченко. И перегородку придумали для того, чтобы я не видел толпищ людей, цель которых –засвидетельствовать почтение, быть удостоенным чести пригубить рюмочку с градоначальником.

Два дня, пятницу и субботу, продолжалось это паломничество. К новоиспеченному градоначальнику шли и шли желающие поздравить его, фаворита самого Президента. Крупные и мелкие чиновники, бизнесмены, некоторые журналисты. Многие из них пытались проскочить к Омельченко так, чтобы не быть замеченными мной и моими сторонниками. Дело дошло до парадокса: один из моих предшественников, бывший председатель горисполкома, почтенный, уважаемый человек, заглянув в приемную, трусцой промчался мимо моего (а ранее своего…) кабинета, видимо, боясь встретиться со мной.

А в понедельник перегородка, служившая своеобразной маскировочной ширмой, дабы посторонний глаз не видел всего, что тащили к кабинету именинника, вдруг упала. На этом камуфляж и закончился.

Какое-то время нас никто не трогал, мы работали в своих помещениях. Потом началась очередная волна выживания из этих комнат. Начали приходить посланцы из госадминистрации. Так и так, дескать, начинаем ремонт, вам надо переезжать. Мы заявили: переезжать не собираемся, никакого ремонта не надо, нас все устраивает. (Кстати, ремонт кабинета я не делал за все время работы руководителем города, как-то не до этого было). Но они уже не могли успокоиться. Начали опечатывать кабинеты. Дальше – больше. Кто-то постоянно срывал с двери моего кабинета табличку. 12 августа 1996 года в кабинете была отключена правительственная связь, умолкли все другие телефоны. Как стало известно, правительственную связь отключили по распоряжению министра Кабинета Министров Украины В. Пустовойтенко. 15 августа сняли номера с моей машины.

Создавалось впечатление, что в те дни в администрации Президента, в Кабмине и городской администрации не было других, более важных забот, чем выселение Косаковского из его кабинета. Утром 9 сентября была осуществлена очередная акция незаконного проникновения в мое служебное помещение. Это была уже третья по счету попытка овладеть моим кабинетом. Исполнители позорной акции вынесли из комнаты личные вещи, а также материалы служебной переписки. Секретариат Киевсовета распространил официальное сообщение для средств массовой информации. В нем говорилось:

«Вызывает удивление то обстоятельство, что эти антиконституционные действия происходят в здании городской власти, которая должна стоять на страже законности и правопорядка, беспрекословно выполнять положения новой Конституции Украины. Более того, нет сомнения, что за этими позорными операциями стоят нынешние властители из новой госадминистрации Киева, с позволения которых уже дважды были инициированы вторжения в служебный кабинет законно избранного мэра столицы Леонида Косаковского, а также каждый день срывались на двери его кабинета таблички с фамилией и наименованием должности хозяина данного кабинета. Все это, к огромному сожалению, происходит на фоне молчаливого созерцания правоохранительных органов столицы. О какой защите прав гражданина независимой Украины может идти речь, если даже мэр столицы не имеет такой защиты. Антиконституционная вакханалия в Киеве продолжается. Что дальше?»

А дальше случилось то, что и должно было случиться в условиях безнаказанности и произвола. Увы, прокуратура пошла на поводу у исполнительной власти, дала, что называется, задний ход… Уверен: если бы органы прокуратуры были последовательны, если бы они стояли неусыпно на страже закона, вовремя одернули зарвавшегося Омельченко, ситуация в Киеве вошла бы в нормальное русло. Ведь он, кстати, вначале очень боялся именно прокуратуры, чувствуя, что совершил, мягко скажем, противоправные действия.

Ответ в Генпрокуратуре, как несложно было догадаться, был однозначным: не воевать же с Президентом при таком раскладе. О законе никто и не вспоминал. Главным аргументом был вопрос: «Вы – за Президента или за Коса­ковского?»

В те дни Генпрокурора Г. Ворсинова в Киеве не было. Но вот он возвратился, и к нему, насколько я знаю, тотчас же напросился Омельченко. Причем, вместе с прокурором города. О чем они там говорили, известно было только им. Но кое-что об их встрече и разговоре все-таки просочилось. Омельченко, возвратясь в здание Киевсовета, обронил на входе фразу, что все, я с Ворсиновым договорился, все нормально, он нас поддерживает, будем Косаковского выселять. Это было сказано специально для милиционеров, которые несли охрану помещения.

И опять началось… Была снята сигнализация с наших кабинетов. Одна за другой следовали попытки ремонтных бригад проникнуть в мой кабинет и начать там ремонт. До поры до времени им не удавалась эта затея. И вот они решили начать там ремонт в… 7 часов утра! Это – дико, это –смешно, но в 7 часов утра в кабинете, дверь которого была взломана, уже красились окна, стены, рамы и т. д. Узнаете стиль и почерк Омельченко? Ведь на рассвете 3 августа 1996 года уже ворвались в комнату моих помощников.

Но Омельченко и компанию очень встревожило одно обстоятельство. Им стало известно, что у меня в сейфе лежит пистолет, который я получил, как бы это сказать, «по наследству» от предшественников. Естественно, я им не пользовался, он лежал себе, как и положено, в сейфе. Конечно, занимать помещение, в котором есть оружие, опасно. Кстати, один из депутатов был как раз в кабинете Омельченко и слышал его разговор по телефону с каким-то начальством. Те в чем-то упрекали его, а он все оправдывался: «Да не можем мы это сделать, потому что у него там пистолет лежит».

Ко мне срочно явился гонец из Управления внутренних дел:

– Сдайте пистолет, – сказал он.

Я и говорю ему:

– Не возражаю, но дайте мне документ, кому и зачем сдаю пистолет.

– Хорошо, – ответил он и умчался.

А через два часа привезли документ за подписью начальника УВД. Текст его гласил: «…прошу Вас передать пистолет в ГУ МВД Украины в г. Киеве для решения вопроса о продлении срока действия разрешения на пользование табельным огнестрельным оружием». Я открыл сейф, отдал прибывшему полковнику пистолет, две обоймы патронов, взял у него расписку. После этого для них фактически были сняты все барьеры, они могли приступать к захвату кабинета и ремонту. Мне говорили люди, которые видели все, что творилось в те дни: эта позорная ситуация развращающе действовала на строителей-ремонтников, обслуживающий персонал, их втягивали в это сомнительное дело под предлогом хорошего заработка, и они входили во вкус безнаказанности и вседозволенности, царивших в коридорах столичной власти. Кое-кто из них пытался даже вступать в дебаты с нашими депутатами, «воспитывать» их, дескать, ходят тут, выступают, не дают работать…

Мы с товарищами переселились на 9-й этаж, ибо там, на 2-м этаже, работать уже было невозможно. И не только из-за навязанного нам «политического ремонта». По команде Пустовойтенко, как я уже писал, там были отключены все телефоны, в том числе и ВЧ. Долго пришлось собирать вещи, которые растащили по различным кабинетам. Многое, к сожалению, пропало… Рассказывали даже, что те, кто без нашего разрешения выносил их, рассуждал: о, мол, это я заберу себе, сгодится… Украли мое личное дело, которое где-то через год мне подбросили назад, использовав для некоторых публикаций. Многие важные и дорогие для меня документы исчезли бесследно.

Такими оказались для меня и моих коллег лето и начало осени 1996 года. Дни и недели насилия и произвола.

 

©Л.Г.Косаківський. Всі права захищені. Передрук матеріалів, розміщених на сайті, дозволяється лише за наявності посилання. 

Создать бесплатный сайт с uCoz