18. ТАМ, В БОЛЬНИЦЕ, НА ОКРАИНЕ ОБОЛОНИ...

Как только в понедельник, 20 мая, на Печерске стало известно, где я нахожусь, сразу же все было взято под контроль. У здания Центральной клинической больницы Минского района, расположенной на окраине Оболони, возле входа появилась машина с затемненными стеклами. Это была так называемая оперативная машина, люди в которой отслеживали ситуацию... Она дежурила там днем и ночью, практически круглосуточно до того момента, пока мне не сделали операцию. Судя по всему, перед этими «оперативниками» была поставлена задача - не спускать глаз с больницы, а не дай Бог, если вдруг я захочу оставить ее пределы, то соответственно встретить меня... Они не только наблюдали, но и собирали нужную для их хозяев информацию: кто и с кем ко мне приезжал, фиксировали время таких визитов и т. д. Кстати, зная это, некоторые руководители, в том числе районного звена, опасались здесь появляться. Хотя половина глав районных администраций все-таки навестила меня... Что же касается мобильной спецмашины, то она снялась лишь тогда, когда мне сделали операцию, и моим «стражам» стало ясно: теперь уж точно я никуда не уйду...

В те дни были взяты на прослушивание больничные телефоны. Секретов, как известно, в этом мире нет, и добрые люди, которые хорошо знают эту специфическую систему связи, сразу же предупредили меня: телефон в палате, а также телефоны врачей - на контроле, на станции поставлен «жучок».

На меня был заведен еще один контроль - со стороны Минздрава и лично министра здравоохранения Короленко. Каждый день Минздрав требовал отчет у главврача о состоянии моего здоровья. Более того, министр и его заместители настаивали: почему не выписываете Косаковского. Его нужно немедленно выписать! Мне говорили, что каждый день министр докладывает обо мне Курасу, а Курас - лично самому Президенту. Главврачу пытались все время угрожать. Говорили примерно в таком духе: зачем оно тебе нужно, лучше ты его выпиши, отправь домой, а потом разберемся. Однажды в больницу нагрянула солидная медицинская бригада во главе с заместителем министра. У них, как оказалось, была четкая вводная: во что бы то ни стало, хотя бы на день выписать меня с больничного... Цель совершенно понятна: такова была воля Банковой, где нетерпеливо ждали момент, когда можно было запустить Указ по Косаковскому. И вот замминистра начал требовать от врачей, чтобы они немедленно меня выписали, но те наотрез отказались. Они предъявили высокопоставленным чиновникам от медицины результаты обследований и анализов, доказали, что необходима операция. Внимательно ознакомившись с представленными материалами, заместитель министра убедился: меня выписывать нельзя, речь идет уже о врачебной ответственности, о том, что святая клятва Гиппократа не подвержена никакой политической конъюнктуре. И в этой ситуации представители Минздрава просто побоялись выполнять политический заказ, отступили перед решительной позицией врачей обычной киевской больницы. Ладно, сказали гости, давайте совместно напишем объективную справку о состоянии здоровья Леонида Григорьевича, эта справка должна сегодня лежать на столе у Президента. Так и сделали.

А во вторник, 28 мая 1996 года, был назначен большой консилиум. Вновь приехал заместитель министра, лично присутствовал... Именно на этом консилиуме и было принято решение об операции.

Я знал: за моим состоянием следит не только «сам» и его окружение, но и пресса, которая буквально не давала врачам покоя. Каждый день тут появлялись телевизионщики различных телестудий, вездесущие газетные репортеры. Врачи стоически отбивались от них, но все же кое-какая информация в те дни просочилась в прессу.

Лежал я в одноместной палате на седьмом этаже, сам попросил, чтобы была обычная, хотя знал: на 2-м этаже есть несколько «люксовых номеров». Когда я вспоминаю о тех тяжелых для меня днях, то ловлю себя на мысли: слава Богу, что я попал именно в эту больницу, именно к этим врачам, у которых - золотые руки и добрые души, к прекрасным специалистам и замечательным людям. Они не дрогнули в ответственный момент перед напористостью высокого начальства, они не отступили, не дали меня физически уничтожить. Они честно выполняли свой врачебный долг, понимая самое главное: перед ними, на больничной койке, - не председатель Киевсовета, а просто человек, попавший в беду, человек, жизнь которого зависит от них. Это - главный врач больницы Анатолий Михайлович Пилецкий, это замечательные специалисты-профессионалы первоклассный хирург профессор Владимир Сергеевич Земсков, который возглавлял бригаду во время операции, талантливый врач Валерий Иванович Бучнев, как называли его пациенты «народный хирург Минского района». Это их коллеги-врачи - заведующий энтерологическим отделением Игорь Николаевич Червак, заведующий отделением реанимации Иван Николаевич Шерметинский, это заботливые, чуткие медсестры и няни. Это действительно «люди в белых халатах», которые берегут свою профессиональную честь. Они видели и хорошо понимали, что происходит. Они выдерживали жесткий прессинг чиновников различных рангов, да и своего медицинского начальства. Многие - большие, средние и маленькие клерки звонили им, советовали, требовали... Мол, зачем вы в это дело влезли, зачем это вам нужно? Особенно активничал один из депутатов горсовета, которому вскоре был вручен пост... начальника главного управления здравоохранения города.

В одной из газет промелькнуло сообщение, что главный врач - мой земляк. Да, он и в самом деле оказался моим земляком - из Могилев-Подольского Винницкой области, но я до больницы его мало знал, встречался с ним несколько раз на официальных мероприятиях. Но кое-кто начал уже муссировать и эту деталь... Спасибо судьбе, что она меня свела с этим человеком, человеком долга и чести, настоящим врачом, который в той обстановке не побоялся взять на себя ответственность, не прогнулся перед самым высоким руководством, которое поначалу действовало в угоду правящей элите, но потом все-таки вынуждено было занять объективную позицию. Мне кажется, что одной из веских причин снятия с должности министра здравоохранения Короленко была та, что он так и не смог добиться моей выписки из больницы и, хотел он этого или нет, не дал Л. Д. Кучме и его людям расправиться со мной.

Характерно, что в те дни властью отслеживались не только события в больнице, связанные со мной. Началась усиленная слежка за близкими мне людьми, за теми, кто в столь жестких условиях не побоялся выступить в мою поддержку и защиту. Мне было известно, что создан общественный комитет по защите конституционных прав председателя Киевсовета и главы городской госадминистрации. Его возглавила известная актриса, руководитель театра «Браво» Любовь Титаренко. Комитет развернул организационную и публичную активность, выступил с рядом заявлений, обратился с требованием к Президенту о необходимости соблюдения демократии и свободы, прекращения расправы над руководителем столицы. Самое деятельное участие в нем приняли академик Константин Меркурьевич Сытник, известный архитектор и политик Лариса Скорик, профессор Киево-Могилянской академии Ольга Петрова, Герой Советского Союза Борис Кошечкин, вице-президент Центра проектирования и реализации социальных программ «Сигма» Игорь Шпилий, юрист Тариэль Эфадзе и другие. Печерск воспринял действия общественного комитета как вызов ему и начал принимать меры по нейтрализации его работы. И представьте себе: дело дошло до того, что театр «Браво» и его руководитель, возглавлявшая общественный комитет по защите моих конституционных прав, оказались в центре внимания... службы безопасности. Один из ее работников, как рассказывала Любовь Викторовна, даже срочно перевоплотился в страстного «театрала», начав посещать спектакли с ее участием. Будто бы других более важных дел, чем «пасти» людей опального председателя Киевсовета, у этой службы и не было...

Как же вели себя в данной ситуации Президент и назначенный им «и. о.» главы горадминистрации в тот период, когда меня госпитализировали в больницу? Ну, я чувствовал, конечно, внимание Президента по той «заботе», которую он проявлял обо мне, требуя от медиков ежедневных медицинских донесений. Кстати, не в такие уж далекие времена высшее руководство Украины в случае болезни, скажем, первого секретаря обкома или крупного горкома партии, немедленно связывалось с больницей, делало со своей стороны все для того, чтобы побыстрее возвратить человека в строй. В таких случаях врачам и больному нередко звонил сам Владимир Васильевич Щербицкий, и это стало уже определенной нормой, стилем рабочих взаимоотношений с подчиненными. Иное дело, как видим, теперь, когда на первом плане - не человек, не его здоровье и жизнь, а интрига, политиканство, желание растоптать любого, кто соизволил высказать свое мнение, которое не совпадает с мнением вождей.

Теперь - о том, как повел себя тогда г-н А. Омельченко. Однажды, уже после того, как его назначили «и. о.», он зашел в мою приемную и попросил референта Валентину Михайловну Швачий:

- Я хотел бы встретиться с Леонидом Григорьевичем, либо позвонить ему. Наберите больницу и узнайте...

Валентина Михайловна вышла на связь со мной:

- Тут Омельченко хочет не то приехать к Вам, не то переговорить по телефону.

- Пожалуйста, я не возражаю. Пусть позвонит...

Но звонка не последовало. Через какое-то время я сам перезвонил в первую приемную Валентине Михайловне и сказал:

- Наберите мне Омельченко.

Она набрала его. В приемной, как известно, есть селекторный пункт, по которому можно связаться с любым заместителем главы администрации. В трубке все слышно, о чем говорят между собой приемная и тот или иной руководитель, которого вызвали на связь. И вот я слышу, Валентина Михайловна говорит:

- Александр Александрович, тут на связи - Леонид Григорьевич. Вы просили с ним переговорить.

Голос Омельченко:

- Нет, ничего не надо, все нормально. Мы сейчас с Ромашко тут сидим... Готовимся ко Дню Киева. Сейчас идем вручать награды. Передайте Леониду Григорьевичу, что все идет по плану, пусть он не волнуется. Привет ему и наилучшие пожелания.

Я спросил тут же у Валентины Михайловны:

- Все?

- Все...

С тех пор никаких попыток с его стороны говорить или встречаться со мной вообще не было. Потом мне уже стало известно, что г-на Омельченко и его высоких покровителей мучил главный вопрос: буду ли я присутствовать на открытии памятника княгине Ольге или нет? Вот что их заботило. А как я себя чувствую, какое у меня состояние здоровья - на это им было, попросту говоря, наплевать... Я не говорю уже о том, что, может быть, как это случается, мне нужна была какая-то элементарная помощь, например, лекарствами... Они демонстрировали не просто обычное равнодушие, а цинизм...

Так повели себя некоторые «соратники». Зато были люди, и их было много, которые немедленно нашли меня, поспешили на помощь, спрашивали, что мне нужно. Причем, многие из них раньше были от меня далеки, я с ними почти не общался по службе, да и в жизненных ситуациях. Но тут они оказались рядом, оказались настоящими людьми, и это для меня было очень трогательно. Происходила определенная переоценка ценностей, я понял, что настоящие люди напоминают о себе только в трудную, тяжелую для тебя минуту. Мне почему-то вспомнились мудрые слова моего референта Валентины Михайловны, которые она сказала в тот день, когда мне исполнилось 45 лет. Как это сейчас бывает, желающих поздравить была масса, они шли и шли... Цветы, цветы, цветы... Вот тогда и сказала Валентина Михайловна в узком кругу: «Конечно, поздравления друзей, товарищей, коллег всегда приятны. Но не думайте, что все эти люди - истинные друзья-товарищи. Среди этой публики немало таких, которые поздравляют не Леонида Григорьевича, а его кресло...» Она так и сказала и была глубоко права, ибо таких же очередей тогда, в больнице, у меня не было. Но я был счастлив, что приходили в основном те люди, которые видели во мне не обладателя кресла и кабинета на Крещатике, 36, а просто человека, причем человека, попавшего в беду.

Да, кое-кто из «соратников» отвернулся от меня, но зато какие замечательные люди нашлись и в Киеве, и в Украине, которые проявили обо мне большую заботу. Директор одного завода из Белгород-Днестровского Одесской области, совершенно не зная меня, услышав о том, что со мной произошло, специально прислал оттуда машину с системой для переливания крови и перевязочными материалами...

Таково было отношение ко мне власти и конкретных людей в майские тяжелые дни и ночи 1996 года. И все же самым трудным для меня в моральном плане оказался не день 30 мая, когда меня положили на операционный стол, а День Киева, день, когда на Михайловской площади во всем своем величии и красоте предстал памятник княгине Ольге...

©Л.Г.Косаківський. Всі права захищені. Передрук матеріалів, розміщених на сайті, дозволяється лише за наявності посилання. 

Создать бесплатный сайт с uCoz