14. ТОТ ЖАРКИЙ МАЙ 1996-го...

И вновь я мысленно возвращаюсь к тому телеинтервью от 7 апреля 1996 года, что имело эффект разорвавшейся бомбы. Потому что впервые в эфире прозвучало то, о чем многие про себя думали, начинали говорить на кухнях, но вслух пока высказываться не решались. Но двумя днями раньше, а именно 5 апреля, тоже впервые, Президент был подвергнут публичной критике в большой, солидной аудитории, о чем я уже рассказывал в начале этих своих записок. Таким образом, в начале апреля 1996 года я дважды открыто выступил с резкой критикой в адрес Л. Д. Кучмы и его ближайшего окружения. Я понимал, чем все это может для меня закончиться, но надо было кому-то начинать говорить горькую, суровую правду. Хочу отметить, что, по существу, политическое уничтожение оппонентов начали с меня, я оказался первым, потом был Марчук, а за нами - и некоторые другие. Многие говорили мне тогда:

- Ну зачем же ты так? Зачем открыто против него выступил? Ведь Президент просто не выносит, когда его критикуют.

Но я не жалею, что и на совещании у Президента 5-го числа, и по телевидению 7-го сказал именно то, о чем думал, что тревожило, не давало покоя. Хотя меня многие и отговаривали от «опасного» телеинтервью, я сознательно пошел на это. Дальше молчать было просто нельзя. Киевляне должны были знать правду обо всем, что творилось в их родном городе.

Мне кажется, что в те дни были попытки на уровне министров, других влиятельных лиц как-то сгладить эту ситуацию. Многие пытались выступить арбитрами и дипломатическими посредниками. Меня даже уговаривали: ты должен пойти к Президенту, переговорить, если на то - извиниться, он человек отходчивый, он тебя простит. Я отвечал:

- Никуда я не пойду, неизвестно еще, кто перед кем должен извиняться, потому что оскорбили не меня одного, оскорбили Киев, оскорбили всех киевлян. Я считаю, что наоборот: надо перед нами извиниться. У меня нет причин для того, чтобы оправдываться. Я сказал то, о чем думал, сказал то, что есть. А со мной поступили непорядочно.

Я не пошел на контакты, хотя кое-кто и рассчитывал, что я упаду на колени, лишь бы меня простили.

Несомненно, были люди, которые искренне желали нашего примирения с Президентом. Ряд министров, других руководителей высокого ранга, имевших доступ в кабинеты и коридоры на Банковой, были встревожены таким развитием событий. Они считали, что это ненормально. При этом приводили пример Москвы, когда Ельцин все-таки сумел преодолеть себя и пойти на нормальный контакт с Лужковым, хотя окружение российского Президента тоже настраивало его против мэра. Но тому хватило мудрости стать над ситуацией, преодолеть какие-то субъективные моменты. Здесь же брали верх амбиции и личная неприязнь, подогреваемые подобострастными слугами...

Не буду пока называть тех людей, которые занимали высокие посты и весьма благожелательно относились ко мне, искренне переживали, чтобы разрядить напряженную обстановку. Не хочу, чтобы у них из-за меня были неприятности. Мы ведь хорошо знаем повадки нашей исполнительной власти... Понимаешь, говорили они, Президент не сделает первым шаг навстречу, гордыня, самолюбие не позволят. Но нужно искать пути разрешения конфликта. Я стоял на своем: ведь не я же был инициатором противостояния. Конечно, если бы эти люди (а они занимали солидные посты) могли бы каким-то образом влиять на Президента, как они влияли раньше, то вполне возможно, что они могли бы приостановить развитие конфликта. Но теперь, насколько мне было известно, на Президента влияли уже другие люди, настроенные на интриги, поиски «внутренних врагов». В дела все больше вмешивалась его супруга.

Вспоминаю с позиций сегодняшнего дня и уже несколько по-другому оцениваю одну интересную встречу. Попросились на разговор на нейтральной территории две представительницы республиканской женской организации. В ходе разговора прозвучал намек со ссылкой на одного из заместителей Д. Табачника. Мол, мы с тобой готовы наладить отношения. Согласись убрать трех своих ключевых заместителей. Я сразу отверг эту тему. Этих людей сняли все равно, сразу после моего отстранения. Но это случилось позже. Были среди моих советчиков и те, кто просто боялся развития событий и не знал, чем все это может закончиться.

Я чувствовал: вскоре будет развязка. Иллюзий не питал... Фактически в апреле-мае 1996 года у нас с Президентом встреч как таковых не было. Разве что событийные эпизоды. Например, мимолетная встреча на 10-летии чернобыльской катастрофы. А еще запомнился мне день 8 мая, был концерт для ветеранов Великой Отечественной войны в Октябрьском дворце. Я должен был выступать там с поздравлением. И вот мне сказали, что на вечере хочет быть Президент. И сразу же - лавина звонков. Оказалось, что вдруг на концерте для ветеранов пожелали присутствовать все члены Кабмина и люди из администрации Президента. Хотя мест у нас почти уже не было, все билеты раздали ветеранам, как-то этот вопрос удалось решить.

И вот Президент приехал с супругой. Поздоровались. Я спросил:

- Вы будете выступать?

- Нет, не буду.

Я выступил и поздравил ветеранов. При этом наблюдал, как реагируют Президент и его супруга. Она сидела все время, почему-то опустив голову. А он отрешенно смотрел куда-то в сторону. Создавалось впечатление: ему абсолютно безразлично все, что происходит на сцене. Видимо, им обоим не понравилось, что ветераны тепло восприняли мое выступление. Потом был небольшой фуршет, какой-то натянутый, скованный, «холодный»... Выпили по бокалу шампанского, и все разъехались.

А на следующий день в Мариинском дворце состоялся прием. Многие ветераны подходили к Президенту и говорили ему: «Что же это такое делается в Киеве? Надо остановить это...»

Где-то после 9 мая ко мне начали подходить некоторые наши депутаты и говорить о том, что, насколько им известно, против меня готовится серьезная акция. Причем, на уровне Президента. Может, следовало бы все-таки сходить к Президенту и попытаться наладить с ним отношения. Мне пришлось ответить в том смысле, что я не собираюсь ни перед кем ползать на коленях. Мне кажется, это была своеобразная попытка в последний раз проверить меня, а по возможности - и повлиять.

Тогда заседание Кабмина не планировалось. Правда, вначале оно намечалось на 12-е число, потом его сняли, потому что вопрос не был готов. И вообще, уже шел разговор о том, чтобы комиссию Кураса, как говорится, «спустить на тормозах»... Но оживленная подготовка ко Дню Киева, которую мы вели, подхлестнула Л. Д. Кучму, В. П. Пустовойтенко и их подручных к тому, чтобы немедленно форсировать отстранение председателя Киевсовета и главы столичной администрации. Как я уже говорил, 16 мая, в четверг, они попытались быстренько провести закрытое заседание Кабмина, даже без моего присутствия (предусмотрительно отправив меня в Пущу Водицу на открытие семинара с участием представителей Совета Европы по проблемам самоуправления) и принять решение... Но надо отдать должное Евгению Кирилловичу Марчуку. Он не пошел на это. Он сразу же почитал справки комиссии Кураса и сказал, что они «не тянут» на те выводы, которые там сделаны.

Как потом мне стало известно, после этого был личный звонок Марчуку от главного лица государства, была сделана «большая выволочка» премьер-министру. Л. Д. Кучма в ультимативной форме потребовал, чтобы в понедельник, 20 мая, был созван Кабинет Министров и было принято решение. В субботу, 18 мая, об этом я уже рассказывал, в здании Киевсовета г-н Толстоухов и прибывшая с ним группа высокопоставленных правительственных чиновников пытались проинформировать столичную власть о выводах комиссии Кураса, наотрез отказавшись зачитать саму справку... Дело приняло такой оборот, что кабминовцы на той встрече потерпели сокрушительное фиаско и вынуждены были в срочном порядке оставить зал заседаний Киевсовета, где была эта скоропалительная встреча.

Итак, Премьер-министр Е. К. Марчук вопрос с рассмотрения на Кабмине снял. Как я уже писал, он сказал об этом по телефону 18 мая 1996 г., в субботу, в разговоре со мною.

Как обычно, в воскресенье, 19 мая, к 10.00 я уже был в своем кабинете. Работал с документами. Трудились и некоторые мои заместители. И тут меня, что называется, прихватило... Острейшие приступы боли. Ведь ничто так просто в нашей жизни не проходит. На обострении болезни желчного пузыря (кстати, врачи предлагали мне оперироваться еще два года назад...), видимо, сказались события последних дней, особенно «стрессовая суббота» с ее конфликтным итогом. Потом уже начали придумывать всякие небылицы обо мне, будто бы я пытался спрятаться, чтобы не быть на заседании Кабмина... Но ведь, повторяю, наш вопрос премьер-министром был снят с рассмотрения. Это во-первых. А во-вторых, меня прямо на работе свалила болезнь. Поняв неладное, мои заместители позвонили своему коллеге Н. Гульчию, который одновременно был и начальником управления здравоохранения города. Но его в то время на месте не оказалось. Немедленно сообщили моей жене. Ирина Васильевна тотчас же позвонила нашему доктору, но она в то время, как сказали, находилась в командировке. Что делать? Срочно позвонили в дежурную больницу на Оболони. Поймали главврача, договорились, что приедет машина. И вот меня доставили в больницу. Осмотрев меня, врачи сказали, что надо немедленно оперировать. Врачи есть врачи, они сразу же нашли целый «букет» болячек. И главная - это запущенный желчный пузырь. Я сказал:

- Пока на операцию не соглашаюсь. Может, обойдется все без операции... Мне предлагали делать операцию осенью 1994-го... Тогда ведь обошлось... Может, и теперь все пройдет? Врачи сделали УЗИ и заявили:

- Надо обязательно удалять желчный пузырь. Он у вас - неработающий. Операция - неминуема. Чем раньше ее сделать, тем лучше.

И все же, я попросил не спешить с операцией, а попробовать медикаментозное лечение.

Они вроде бы пока согласились. Но такое лечение ничего не дало.

Первую ночь я провел в кабинете заведующего отделением, потому что не было свободного места в палате. Место освободилось только на следующий день. В обычной палате. Медики сразу же «взяли меня в работу». Начались обследования. Дело шло к операции...

 

©Л.Г.Косаківський. Всі права захищені. Передрук матеріалів, розміщених на сайті, дозволяється лише за наявності посилання. 

Создать бесплатный сайт с uCoz